Годы уносят меня вперед с космической скоростью, а это значит - к концу моего жизненного пути. Но память все время возвращает назад, к тем событиям из детства, которые оставили след на всю жизнь.
Мы же «дети войны», а выжили благодаря мамам и добрым людям на земле, благодаря их бескорыстию, душевной теплоте, огромному желанию помочь, спасти, поддержать остатками того, что есть, выручить из беды беженцев, оставшихся «без кола, без двора».
...Белосток. Каждое утро я забираюсь на табуретку, и отец сильными руками за ступни маленьких ножек поднимает меня высоко над собой.
- Ну, дочь, кем будешь?
- Летчицей! - уже без замирания кричу радостно из-под потолка. Потом он отпускает меня и, как всегда, дает наказ слушаться и беречь мамочку и братика, который «копошится» у нее в животике. Мы с папой ждали мальчика, а мама - кого Бог пошлет. Потом отец подходит к маме, целует ее и, на всякий случай, говорит: «Нюра, сегодня, может быть, не приду».
- Митя, отправь нас к родителям...
- Ты же понимаешь, родная, ты все понимаешь.
Ранним утром около дома для эвакуации семей военнослужащих появилась полуторка. Сопровождающий предупредил: «Брать детей и только самое необходимое». В наших семьях чемоданы всегда были наготове, так как приказ надо выполнять в любое время суток. Так было на Кавказе: в Баку, Тбилиси, Ереване, Кировакане; в Нижнем Новгороде, куда из Череповца отец получил назначение. Наша семья привыкла путешествовать и беспрекословно жила по папиному распорядку. За это время он успел повоевать с белофиннами, теперь пришлось встретиться с немцами. В обеих войнах был тяжело ранен, лежал в госпитале и в последний раз был признан инвалидом.
Это первое время растянулось на годы скитаний. Наш путь лежал на Волковыск, Слоним, Барановичи... Но уже через несколько километров нас обстреляли пулеметной очередью с самолета с черным крестом. Загорелся в бочке запасной бензин, и машина вспыхнула. А по обе стороны дороги остались лежать неподвижно тела женщин и детей. Это была первая встреча со смертью, ужасом войны и бедой на всю жизнь. Тела наспех предали земле... Шофер нашел еще машину, поехали дальше. И опять налет. На этот раз машина взорвалась от прямого попадания. Водитель был мертв. Принимая детей и женщин, он не успел отбежать от автомобиля. Мама меня укрывала собой и шептала «Отче наш». Я повторяла молча. Опять убитые и раненые с других машин.
Осколком в руку ранило маму. Но живы! Все вместе собрались, сделали перевязки, побросали в костер чемоданы, оставили лишь то, что можно унести, похоронили убитых, взяли с собой детей, оставшихся без матерей, и пошли на восток искать спасения.
Сироток отдали в первый же детдом, готовившийся к эвакуации.
- Тетя Нюра, не отдавай меня. Я не буду просить есть, спать, не буду плакать, только не отдавай.
- Девочка моя, тебя сейчас увезут далеко от войны, а нам еще долго придется идти под пулями и снарядами. Тебя спасут, только помни свою фамилию, имя, папу и маму. Война закончится, и папа обязательно найдет тебя. Плакала мама, та осиротевшая вмиг девочка, разрыдалась и я. Страх, обида, жалость - все вырвалось наружу с криком и стоном. Будьте же прокляты те, кто нас обижает, не дает нам жить, любить...
...Детей увезли, а мы опять все скопом двинулись навстречу неизвестности. Нас обогнали санитарные машины, догнали пешие бойцы, уставшие, запыленные, забинтованные, словом те, кто еще был на своих ногах и мог держать оружие. Теперь уже мы шли за ними, и вместе нам пришлось принять бой. Женщины помогали, чем могли.
До сих пор перед глазами боец с тяжелым ранением в живот. Он просил пить, но ему нельзя было давать воды, так сказала мама. С маленькой тряпочкой она отправила меня искать лужу. Мы тоже пили из лужи. Сырой тряпкой она мочила ему губы, обтерла влажный лоб, щеки. Он стонал.
- Потерпи, дорогой, мы от тебя не уйдем. Скоро придут санитары и увезут в госпиталь. Его живот мама укрыла лоскутом от запасного платья.
Солдат перестал стонать, несколько раз судорожно вздохнул и затих. Его серо-голубые глаза, не мигая, смотрели в чистое небо. Мама закрыла ему глаза.
- Мамочка, ему стало лучше?
- Он уже умер.
- А папочка наш тоже так лежит.
- Нет! Никогда так не думай! Тогда и папа будет жить.
- Нас тоже могут так ранить?
- Нет. Меня уже ранили. Хватит уж. Доченька, это плохие мысли. Надо думать только о хорошем. Мы обязательно придем к бабушке и дедушке. Поняла?
- Да.
- А когда тебе страшно, говори молитву. Твоя молитва самая сильная, потому что душа у тебя безгрешная.
- Мне совсем не страшно, только все время хочется плакать, спать, кушать и еще - домой. Там нас папа ждет.
- Нет у нас дома, доченька, и папа воюет, как эти солдаты.
С запада нарастал уже знакомый и противный гул. Мама опять своим животом закрыла меня.
- Ложись! - она кричала всем, кто ее слышал.
- Мамочка, он горит! Он больше не будет по нам стрелять!
Подошел боец:
- Вам всем лучше лесом идти. Немцы туда не сунутся. А нам еще бой нужно принять. Должны же их остановить.
- Спасибо вам за заботу. Благослови вас, Господи. Мама трижды его вслед перекрестила.
Мы плутали по каким-то тропам. Обувь промокла, уже не было сил идти. Набросали на землю ветки деревьев, кустарников и впервые за несколько дней выспались.
- Доченька, вставай. Смотри, что я тебе принесла. Ягодки. Кушай.
- Вкусно, мамочка. Мы еще их пособираем?
- Надо идти.
...Вышли на сухое место. Ели какие-то грибы, щавель, а есть все равно хотелось. И опять в путь. Вдали показалась деревня. Вышли прямо на немцев. Всех загнали на допрос. Когда очередь дошла до мамы, она сказала, что муж охотник, а мы идем к родителям, тут, недалеко.
- Нет, мамочка, папочка носит вот так (показала через плечо) ремень, а (уже над головами женщин) на боку у него наган.
Надо было видеть глаза переводчика.
- Девочка, хочешь до ветра, - сказала мама.
Меня уже вынесли на улицу. Видимо, такой и был перевод немцу.
Уже в мирное время мама часто вспоминала об этом случае и каждый раз говорила: «Наверное, он был из наших, иначе быть бы нам в Германии».
- Мама, а ведь я тебя тогда ударила по щеке. Я защищала отца, прости.
- Ты и это помнишь?
- Помню и всю жизнь считаю себя виноватой.
Мама, помнишь мужчину в телогрейке? Он сидел на пне, прислонившись к дереву спиной. Я к нему подкралась и попросила хлеба. Он не ответил. Потом дотронулась до его руки, она оказалась холодной, и, как плеть, упала с колена. Он, не мигая, смотрел куда-то вдаль. И ты меня позвала.
- Я испугалась при мысли, что этот партизан мог быть заминирован немцами.
- Помнишь, мы стояли в сенях за дверями, а ты закрыла мне рот своей ладонью?
- Господи, какая у тебя память!
Нечаянно мы зашли в Участок. Нас встретил совсем молодой полицай. Два немца приближались к дому. Нас он спрятал, а сам вышел к ним. Немцы ушли, а он направил нас к бабушке Матрене в соседнюю деревню и велел передать: «От Алёши». Несколько населенных пунктов мы так и шли «От Алёши». А ведь могли его расстрелять и немцы, и наши. Дай Бог Алёше долго жить.
- Мамуленька, я хочу тебя еще удивить.
- Ну, удивляй.
- Мы долго бежали по лесу. Ты все кричала: «Митя-а-а-а!» Но в ответ было глухое и страшное для меня «а-а-а». Только потом объяснила, что это эхо... Бежать больше не было сил, ты упала на землю и плакала. Я тебя пыталась успокоить и пообещала никогда не капризничать, всегда молчать, не просить есть, пить, спать. Я тогда тебе сказала, что мы найдем папу.
Поздно вечером мы попросились переночевать. Хозяин нас выспрашивал: кто мы и откуда. Я ему рассказала всю правду. А утром, прощаясь, он сказал, что Самсонов Дмитрий Иванович был у него двумя ночами раньше, показывал фотографию и был уверен, что именно здесь мы должны пройти. Вот мы и бежали его искать.
Уже после войны отец рассказал, что с остатками бойцов создали партизанский отряд, который вскоре объединился с отрядом Кудинова, а потом вошел под управление старшего по званию Нечипуровича. На сорокалетие Победы отцу пришло из Белоруссии приглашение, но из-за тяжелой болезни он вскоре умер.
- Мама, а ведь мы могли потерять друг друга?!
- Все могло быть. Только почему тебе, доченька, это пришло на ум?
- Я лежу в детской кроватке. Спать не хочется, еле сдерживаю слезы. И вдруг слышу: «Мне бы Капочку Самсонову взять». Перелезаю через высокий бортик, хватаю со стулика одёжку, ботинки и мчусь по длинному коридору. Нянечка схватила меня, пытаясь остановить, но я вырвалась, побросав одежду и со словами: «Моя мамочка пришла, она меня не оставила», - подбежала к тебе.
- Мы обнялись и больше не расставались. Тогда я лежала в больнице. Мальчик родился мертвый, а меня спасли.
- Мама, я почему-то дальше не помню, как дошли до деревни Старый Шимск, но помню всю семью Медведевых: бабушку Наталью, дедушку Васю, Маню, Аню, Олю, Зою, тетю Катю с Мишуткой и подружку Фролушкину Катю.
Дедушка приносит охапку дров. И вот уже жарко топится русская печь. Бабушка готовит тесто. Первую кокорку с большой, как мне казалось, сковороды снимает мне. Она горячая и трудно удержать в руках. Я ем, блаженно причмокивая, чтобы надольше растянуть удовольствие. И сколько бы я потом ни пыталась печь - такой вкуснятины не получается.
И еще. Военная кухня с запахом горохового супа. Это был не суп, а скорее, бульон. Но после долгих мытарств он казался таким вкусным, да еще с малюсенькими кусочками хлеба, который хотелось долго держать во рту, чтобы не растаял. Так солдаты с нами делились последним, что у них было.
...Деревня Старый Шимск (Новгородская область) переходила из рук в руки. Потом наши всех мирных жителей эвакуировали. А когда возвратились, на месте домов - одни пепелища. Дома Медведевых тоже нет. Всех нас приютила семья Сафоновых, их старшая дочь Катенька с Мишуткой, свекром и свекровью. В тесноте, да не в обиде.
А дома четыре маминых сестры, получившие уже похоронки на мужей, зимними вечерами собирались у матери и гадали, где находится их Нюра. Хотите - верьте, хотите - нет, но каждый раз стрелка на чайном блюдце останавливалась на буквах Ш, И, М, С, К. Каково было их удивление, когда на треугольной весточке в обратном адресе значилось: «д. Ст. Шимск».
Здесь, около Ильменя, бойцы остановили и прогнали фашистов ценой огромных потерь.
Прошли годы. Из наших семей остались только внуки да правнуки. Мы переписываемся с Верочкой Сафоновой, родившейся уже после войны.
Каждое письмо от нее - это встреча с прошлым и настоящим, это память, которую никогда и ничем не разрушить. Ее отец вернулся с фронта израненный, больной...
Прошло 69 лет, как закончилась война. Я желаю всем детям жить в семьях, с добрыми, умными родителями, чтоб у всех был свой дом. Чтоб все дети учились, трудились на благо своей Родины, желаю крепкого здоровья их семьям.
К. Разумова
Мы же «дети войны», а выжили благодаря мамам и добрым людям на земле, благодаря их бескорыстию, душевной теплоте, огромному желанию помочь, спасти, поддержать остатками того, что есть, выручить из беды беженцев, оставшихся «без кола, без двора».
...Белосток. Каждое утро я забираюсь на табуретку, и отец сильными руками за ступни маленьких ножек поднимает меня высоко над собой.
- Ну, дочь, кем будешь?
- Летчицей! - уже без замирания кричу радостно из-под потолка. Потом он отпускает меня и, как всегда, дает наказ слушаться и беречь мамочку и братика, который «копошится» у нее в животике. Мы с папой ждали мальчика, а мама - кого Бог пошлет. Потом отец подходит к маме, целует ее и, на всякий случай, говорит: «Нюра, сегодня, может быть, не приду».
- Митя, отправь нас к родителям...
- Ты же понимаешь, родная, ты все понимаешь.
Ранним утром около дома для эвакуации семей военнослужащих появилась полуторка. Сопровождающий предупредил: «Брать детей и только самое необходимое». В наших семьях чемоданы всегда были наготове, так как приказ надо выполнять в любое время суток. Так было на Кавказе: в Баку, Тбилиси, Ереване, Кировакане; в Нижнем Новгороде, куда из Череповца отец получил назначение. Наша семья привыкла путешествовать и беспрекословно жила по папиному распорядку. За это время он успел повоевать с белофиннами, теперь пришлось встретиться с немцами. В обеих войнах был тяжело ранен, лежал в госпитале и в последний раз был признан инвалидом.
Это первое время растянулось на годы скитаний. Наш путь лежал на Волковыск, Слоним, Барановичи... Но уже через несколько километров нас обстреляли пулеметной очередью с самолета с черным крестом. Загорелся в бочке запасной бензин, и машина вспыхнула. А по обе стороны дороги остались лежать неподвижно тела женщин и детей. Это была первая встреча со смертью, ужасом войны и бедой на всю жизнь. Тела наспех предали земле... Шофер нашел еще машину, поехали дальше. И опять налет. На этот раз машина взорвалась от прямого попадания. Водитель был мертв. Принимая детей и женщин, он не успел отбежать от автомобиля. Мама меня укрывала собой и шептала «Отче наш». Я повторяла молча. Опять убитые и раненые с других машин.
Осколком в руку ранило маму. Но живы! Все вместе собрались, сделали перевязки, побросали в костер чемоданы, оставили лишь то, что можно унести, похоронили убитых, взяли с собой детей, оставшихся без матерей, и пошли на восток искать спасения.
Сироток отдали в первый же детдом, готовившийся к эвакуации.
- Тетя Нюра, не отдавай меня. Я не буду просить есть, спать, не буду плакать, только не отдавай.
- Девочка моя, тебя сейчас увезут далеко от войны, а нам еще долго придется идти под пулями и снарядами. Тебя спасут, только помни свою фамилию, имя, папу и маму. Война закончится, и папа обязательно найдет тебя. Плакала мама, та осиротевшая вмиг девочка, разрыдалась и я. Страх, обида, жалость - все вырвалось наружу с криком и стоном. Будьте же прокляты те, кто нас обижает, не дает нам жить, любить...
...Детей увезли, а мы опять все скопом двинулись навстречу неизвестности. Нас обогнали санитарные машины, догнали пешие бойцы, уставшие, запыленные, забинтованные, словом те, кто еще был на своих ногах и мог держать оружие. Теперь уже мы шли за ними, и вместе нам пришлось принять бой. Женщины помогали, чем могли.
До сих пор перед глазами боец с тяжелым ранением в живот. Он просил пить, но ему нельзя было давать воды, так сказала мама. С маленькой тряпочкой она отправила меня искать лужу. Мы тоже пили из лужи. Сырой тряпкой она мочила ему губы, обтерла влажный лоб, щеки. Он стонал.
- Потерпи, дорогой, мы от тебя не уйдем. Скоро придут санитары и увезут в госпиталь. Его живот мама укрыла лоскутом от запасного платья.
Солдат перестал стонать, несколько раз судорожно вздохнул и затих. Его серо-голубые глаза, не мигая, смотрели в чистое небо. Мама закрыла ему глаза.
- Мамочка, ему стало лучше?
- Он уже умер.
- А папочка наш тоже так лежит.
- Нет! Никогда так не думай! Тогда и папа будет жить.
- Нас тоже могут так ранить?
- Нет. Меня уже ранили. Хватит уж. Доченька, это плохие мысли. Надо думать только о хорошем. Мы обязательно придем к бабушке и дедушке. Поняла?
- Да.
- А когда тебе страшно, говори молитву. Твоя молитва самая сильная, потому что душа у тебя безгрешная.
- Мне совсем не страшно, только все время хочется плакать, спать, кушать и еще - домой. Там нас папа ждет.
- Нет у нас дома, доченька, и папа воюет, как эти солдаты.
С запада нарастал уже знакомый и противный гул. Мама опять своим животом закрыла меня.
- Ложись! - она кричала всем, кто ее слышал.
- Мамочка, он горит! Он больше не будет по нам стрелять!
Подошел боец:
- Вам всем лучше лесом идти. Немцы туда не сунутся. А нам еще бой нужно принять. Должны же их остановить.
- Спасибо вам за заботу. Благослови вас, Господи. Мама трижды его вслед перекрестила.
Мы плутали по каким-то тропам. Обувь промокла, уже не было сил идти. Набросали на землю ветки деревьев, кустарников и впервые за несколько дней выспались.
- Доченька, вставай. Смотри, что я тебе принесла. Ягодки. Кушай.
- Вкусно, мамочка. Мы еще их пособираем?
- Надо идти.
...Вышли на сухое место. Ели какие-то грибы, щавель, а есть все равно хотелось. И опять в путь. Вдали показалась деревня. Вышли прямо на немцев. Всех загнали на допрос. Когда очередь дошла до мамы, она сказала, что муж охотник, а мы идем к родителям, тут, недалеко.
- Нет, мамочка, папочка носит вот так (показала через плечо) ремень, а (уже над головами женщин) на боку у него наган.
Надо было видеть глаза переводчика.
- Девочка, хочешь до ветра, - сказала мама.
Меня уже вынесли на улицу. Видимо, такой и был перевод немцу.
Уже в мирное время мама часто вспоминала об этом случае и каждый раз говорила: «Наверное, он был из наших, иначе быть бы нам в Германии».
- Мама, а ведь я тебя тогда ударила по щеке. Я защищала отца, прости.
- Ты и это помнишь?
- Помню и всю жизнь считаю себя виноватой.
Мама, помнишь мужчину в телогрейке? Он сидел на пне, прислонившись к дереву спиной. Я к нему подкралась и попросила хлеба. Он не ответил. Потом дотронулась до его руки, она оказалась холодной, и, как плеть, упала с колена. Он, не мигая, смотрел куда-то вдаль. И ты меня позвала.
- Я испугалась при мысли, что этот партизан мог быть заминирован немцами.
- Помнишь, мы стояли в сенях за дверями, а ты закрыла мне рот своей ладонью?
- Господи, какая у тебя память!
Нечаянно мы зашли в Участок. Нас встретил совсем молодой полицай. Два немца приближались к дому. Нас он спрятал, а сам вышел к ним. Немцы ушли, а он направил нас к бабушке Матрене в соседнюю деревню и велел передать: «От Алёши». Несколько населенных пунктов мы так и шли «От Алёши». А ведь могли его расстрелять и немцы, и наши. Дай Бог Алёше долго жить.
- Мамуленька, я хочу тебя еще удивить.
- Ну, удивляй.
- Мы долго бежали по лесу. Ты все кричала: «Митя-а-а-а!» Но в ответ было глухое и страшное для меня «а-а-а». Только потом объяснила, что это эхо... Бежать больше не было сил, ты упала на землю и плакала. Я тебя пыталась успокоить и пообещала никогда не капризничать, всегда молчать, не просить есть, пить, спать. Я тогда тебе сказала, что мы найдем папу.
Поздно вечером мы попросились переночевать. Хозяин нас выспрашивал: кто мы и откуда. Я ему рассказала всю правду. А утром, прощаясь, он сказал, что Самсонов Дмитрий Иванович был у него двумя ночами раньше, показывал фотографию и был уверен, что именно здесь мы должны пройти. Вот мы и бежали его искать.
Уже после войны отец рассказал, что с остатками бойцов создали партизанский отряд, который вскоре объединился с отрядом Кудинова, а потом вошел под управление старшего по званию Нечипуровича. На сорокалетие Победы отцу пришло из Белоруссии приглашение, но из-за тяжелой болезни он вскоре умер.
- Мама, а ведь мы могли потерять друг друга?!
- Все могло быть. Только почему тебе, доченька, это пришло на ум?
- Я лежу в детской кроватке. Спать не хочется, еле сдерживаю слезы. И вдруг слышу: «Мне бы Капочку Самсонову взять». Перелезаю через высокий бортик, хватаю со стулика одёжку, ботинки и мчусь по длинному коридору. Нянечка схватила меня, пытаясь остановить, но я вырвалась, побросав одежду и со словами: «Моя мамочка пришла, она меня не оставила», - подбежала к тебе.
- Мы обнялись и больше не расставались. Тогда я лежала в больнице. Мальчик родился мертвый, а меня спасли.
- Мама, я почему-то дальше не помню, как дошли до деревни Старый Шимск, но помню всю семью Медведевых: бабушку Наталью, дедушку Васю, Маню, Аню, Олю, Зою, тетю Катю с Мишуткой и подружку Фролушкину Катю.
Дедушка приносит охапку дров. И вот уже жарко топится русская печь. Бабушка готовит тесто. Первую кокорку с большой, как мне казалось, сковороды снимает мне. Она горячая и трудно удержать в руках. Я ем, блаженно причмокивая, чтобы надольше растянуть удовольствие. И сколько бы я потом ни пыталась печь - такой вкуснятины не получается.
И еще. Военная кухня с запахом горохового супа. Это был не суп, а скорее, бульон. Но после долгих мытарств он казался таким вкусным, да еще с малюсенькими кусочками хлеба, который хотелось долго держать во рту, чтобы не растаял. Так солдаты с нами делились последним, что у них было.
...Деревня Старый Шимск (Новгородская область) переходила из рук в руки. Потом наши всех мирных жителей эвакуировали. А когда возвратились, на месте домов - одни пепелища. Дома Медведевых тоже нет. Всех нас приютила семья Сафоновых, их старшая дочь Катенька с Мишуткой, свекром и свекровью. В тесноте, да не в обиде.
А дома четыре маминых сестры, получившие уже похоронки на мужей, зимними вечерами собирались у матери и гадали, где находится их Нюра. Хотите - верьте, хотите - нет, но каждый раз стрелка на чайном блюдце останавливалась на буквах Ш, И, М, С, К. Каково было их удивление, когда на треугольной весточке в обратном адресе значилось: «д. Ст. Шимск».
Здесь, около Ильменя, бойцы остановили и прогнали фашистов ценой огромных потерь.
Прошли годы. Из наших семей остались только внуки да правнуки. Мы переписываемся с Верочкой Сафоновой, родившейся уже после войны.
Каждое письмо от нее - это встреча с прошлым и настоящим, это память, которую никогда и ничем не разрушить. Ее отец вернулся с фронта израненный, больной...
Прошло 69 лет, как закончилась война. Я желаю всем детям жить в семьях, с добрыми, умными родителями, чтоб у всех был свой дом. Чтоб все дети учились, трудились на благо своей Родины, желаю крепкого здоровья их семьям.
К. Разумова
